«ЗАМЫСЕЛ ЧУДЕСНЫМ ОБРАЗОМ ПОЯВЛЯЕТСЯ ИЗ НИЧЕГО» — ВАЛЕНТИН КРАСНОГОРОВ
Интервью Леону Агулянскому
Писатель Анатолий Алексин сказал однажды: «Мы это то, что мы сделали, и ничего больше». Удалось побеседовать с человеком, который сделал для Театра так много, что трудно уложить в одну жизнь. Валентин Красногоров не «светится на тусовках», не ходит с режиссерами на охоту и в сауну, не обивает пороги театров. При этом является одним из самых востребованных драматургов современности. Давно хотелось раскрыть секрет популярности этого автора. Насколько удалось — все в этом интервью.
Валентин Самуилович, Вы родились в Ленинграде в непростые для страны годы. Расскажите о ваших родителях.
Леон, прежде чем отвечать на ваши вопросы, я хочу отметить уникальную особенность этого интервью: его берет не журналист, а драматург у драматурга. Поэтому будем считать наш разговор беседой двух товарищей по цеху. Я родился действительно не в простое время, всего через 20 дней после убийства ленинградского партийного вождя С.М. Кирова, по популярности не уступавшего Сталину. Последовали репрессии. На нашей семье это, к счастью, почти не отразилось. Отец был инженером-электриком, а мама – учительницей в начальной школе. Оба были очень хорошими людьми, и я им многим обязан, особенно маме. Но к драматургии и театру они не имели никакого отношения. Мои детство и юность были голодными и скудными, ни книг, ни театров. Ничего гуманитарного ни в семье, ни в окружении.
Народная мудрость гласит: «Можно выставить парня из Питера, трудно Питер изгнать из него». Что для Вас Ленинград и как этот город повлиял на Ваш творческий путь?
Вы правы: Ленинград-Петербург особенный город. Дело не только в том, что он, быть может, самый красивый на Земле. На нем лежит особая печать интеллигентности, одухотворенности, благородства. Если это как-то отразилось в моих произведениях, я только рад.
Вы – доктор технических наук, автор четырех монографий, множества патентов и более ста научных статей. Как Вас занесло в драматургию?
Почти до 40 лет я занимался исключительно химической технологией. Почему я вообще начал писать, объяснить можно: накопился жизненный опыт, появилось некое беспокойство, побуждающее рассказать о том, что меня волнует (как писал Блок, «художник должен быть беспокойным»). Труднее объяснить, почему я стал писать именно пьесы, а не повести и рассказы. Ведь это было бы проще (я тогда еще не знал, что написать страницу драмы куда труднее, чем страницу прозы). Я совершенно не был театроманом, никаких писательских амбиций не имел, знакомств в этих кругах тоже, литературных кружков не посещал, теорию драмы не изучал, о славе не мечтал. Был обыкновенным инженером. Однако, в отличие от многих, всегда любил читать пьесы. Мне нравилось их чеканность формы, искусность конструкции, наличие своей правды у каждого персонажа, напряженность и неразрешимость конфликтов. Я и сейчас не понимаю и не принимаю ходячего мнения о том, что драматургия будто бы трудна для чтения и годится лишь для представления в театре. Когда я открываю пьесу хорошего драматурга, мне уже через две-три страницы трудно от нее оторваться. Должно быть, как раз, поэтому я начал писать именно пьесы. А, может быть, у меня просто «драматургически» устроены мозги.
Когда же случилось: «Бумага тянется к перу, перо – к бумаге»?
Так или иначе, «свой путь земной пройдя до половины» (первая строчка «Божественной комедии»), я вдруг взял и написал свою первую пьесу «Настоящий мужчина». Комедия получилась резко сатирическая и очень смешная. Впоследствии она выдержала в Ленинграде более 500 представлений. На репетиции я впервые испытал странное и волнующее чувство – увидеть во плоти, «живьем» людей, которых ты создал в своем воображении. Так я начал писать. Почему продолжаю это делать до сих пор? Просто потому, что мне это интересно, как некоторым нравится играть в шахматы, даже если это не приносит никакой практической пользы.
Кстати, в одной из наших бесед Вы провели параллель между драматургией и шахматами. Признаюсь, это непросто переварить.
В юности я был неплохим шахматистом. Возможно, эта игра помогает развить драматургическое мышление. Во-первых, шахматная партия – это, прежде всего, расчет вариантов (на много ходов вперед) и выбор оптимального (каждый раз из десятков возможных). Этот расчет не разовый – он возобновляется практически после каждого хода. Та же задача стоит и перед драматургом. Ведь трудность создания пьесы состоит не в том, что не знаешь, о чем писать, а в том, что тебя подавляет обилие вариантов, по которым может развиваться действие. Надо всякий раз искать и выбирать оптимальный. Драматургия, как и шахматы — это выверенная система, — бесконечно разнообразная, но, тем не менее, поддающаяся анализу и исследованию. Как и в пьесе, количество фигур в шахматах ограничено, и надо уметь ими распорядиться наилучшим образом, открыть им поле для действия, использовать их возможности. Шахматы в сильнейшей мере развивают и пространственное воображение. Ведь, когда ты рассчитываешь варианты, ты должен представлять себе расстановку фигур на несколько ходов вперед. Возможно, это помогает видеть при написании пьесы ее реализацию на сцене (ту знаменитую «коробочку», о которой писал в «Театральном романе» Булгаков).
Вы сказали: «Мне это интересно, даже если не приносит никакой практической пользы». Так, чем же сердце успокоится?
Главная радость драматурга — не гипотетические аплодисменты и неуклюжие поклоны на премьере, а сам процесс творения: увлекательная игра, когда твои герои возникают из небытия, ими начинают двигать стремления и страсти, и ты даешь им свободу, но в то же время не выпускаешь из-под контроля (как писал Эрик Бентли, «разум теряет Федра, но не Расин»). Иногда мне самому кажется чудом, что я создал сотню пьес, сотню миров, и они населены сотнями придуманных мною людей, которые живут, мыслят (следовательно, существуют), любят, радуются, страдают, спорят… Я подсчитал, что в моих пьесах действуют свыше 600 персонажей! Ну, а то, что за жизнью этих людей следили миллионы зрителей и верили в их существование (и думали порой – «это про меня»), это хоть и не главное, но тоже приятно. Это дает дополнительную веру в свою работу и в ее смысл.
Должна ли в пьесе присутствовать основная идея, которую можно озвучить одной фразой?
Вообще говоря, это желательно. Киносценаристы зовут такую четкую формулировку «логлайн», и она для них обязательна. Но в то же время однозначно сформулировать идею очень трудно. В хорошей пьесе, как и в поэзии, кроется какая-то не выразимая словами тайна. Не случайно Л. Толстой писал: «Если бы Вы могли в разговоре рассказать то, что Вы хотите выразить в своей драме, Вам незачем было бы и писать ее». Попробуйте выразить одной фразой идею «Гамлета»! И все же, прежде чем приступать к пьесе, драматург должен ясно сознавать, о чем и зачем он ее пишет.
Как приходит идея пьесы?
Ответить на этот вопрос труднее, чем его задать.
Помилуйте. Задать правильные вопросы такому автору – задача не из легких.
Скажу только, что идея, замысел новой пьесы – это самое сложное в создании пьесы. Вроде бы всего несколько фраз, один абзац, один творческий миг, но он самый редкий и ничем не заменимый, своего рода подарок свыше. Замысел чудесным образом появляется из ничего, все остальное можно восполнить упорной работой. «Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел». В конечном итоге идею подсказывает жизнь, и ее надо уметь наблюдать. Однако даже если у тебя есть сюжет (история, которую ты пережил, или придумал, или где-то ее услышал, или прочитал), это будет просто очередной сюжет: как кто-то кого-то убил, или кто-то кому-то изменил, и так далее. Если у этой истории не будет твоего индивидуального видения, если ты не выразишь через нее некую свою идею, имеющую общее значение, если у тебя нет сознаваемой цели, если ты не придумал форму, которую ей надо придать, хорошую пьесу написать трудно. Невозможно. Я почти никогда не беру в основу пьесы конкретный случай. Все темы и сюжеты я придумываю сам, так как личные переживания и чувства, реальные подробности обычно лишь мешают воплощению замысла. Ведь еще Аристотель отметил, что конкретная история – это частный случай, а драматург сочиняет нечто более общее.
Сколько времени уходит на создание пьесы?
Если есть готовый замысел и некое первое представление о плане пьесы, то не более двух недель. Я считаю, что пьесы надо писать быстро, пока есть вдохновение и азарт и пока ты ее держишь в голове.
В вашей книге «Теория драмы» подробно разбирается балансирование театрами между классикой и современной пьесой. Откройте секрет колоссальной популярности ваших пьес.
Классика, при всех ее неоспоримых достоинствах, не может в полной мере ответить на запросы нашего времени и отразить его. Например, Чехов не знал, что такое мировые войны, что такое развал Российской империи, революции, советская власть и ее крушение, перестройка, самолеты, атомные бомбы, ракеты, телевизоры, компьютеры, интернет, мобильники, и теперь еще и искусственный интеллект – т.е. все то, что определяет жизнь и сознание современного человека. Сегодня другая мораль, другие проблемы и жизненные ценности, другая эстетика, другое общество и другие люди, другие скорости, темпы и ритмы, А мы все это знаем. Надо честно признать, что любой классик прежних времен и даже сравнительно недавней советской эпохи уже не «наше все». Он велик, им можно восхищаться, его можно и нужно ставить, он «наше», но уже далеко не «всё». И вообще, если о ком-то говорят «наше всё», значит, кроме этого «всё», у нас больше нет никого и ничего. Не очень утешительно. И не очень продуктивно.
Как Вы относитесь к «осовремененной» реализации на сцене классических произведений?
В попытках выразить современность через классику режиссеры пытаются ее «актуализировать», осовременивать, привносить в нее то, чего в ней нет и не могло быть, придумывать и додумывать за автора: «как бы он написал эту пьесу, если бы был сейчас жив». Обычно все это невкусно и неталантливо. И просто непорядочно. Над попыткой навязать «произведениям, созданных для других эпох, стиль нашей эпохи» иронизировал еще Брехт, давая совет «искать этот стиль не у себя в голове, а в драматической продукции своего времени». Однако очевидная мысль отразить современность путем постановки современной пьесы все еще далеко не всем приходит в голову. Из-за недостатка постановок современной драмы зрители (говоря словами писателя и философа Александра Мелихова) «лишились зеркала, в котором могли бы увидеть значительной не жизнь Наташи Ростовой, а собственную жизнь».
Секрет популярности Ваших пьес так и останется секретом?
Что касается возможной популярности моих пьес, я думаю, она, смею думать, объясняется тем, что пьесы эти не так уж плохи. Кроме того, у них есть особенности, которые способствуют их долговременному успеху.
Какие, например?
Во-первых, в них нет сиюминутной «актуальности». Пьесы, откликающиеся на последние газетные заголовки, быстро устаревают: «плоды, гниющие в момент, когда их рвут, и дерево в цвету на несколько минут» («Фауст»). Надо помнить, что есть современность дню и году, а есть современность десятилетию и веку. Мои пьесы, даже написанные 50 лет назад, звучат вполне современно и потому активно ставятся и поныне. Во-вторых, многие из них интернациональны, они интересны и понятны в любой стране, будь то Китай, Румыния или Черногория. Чешские критики не случайно отметили, что «пьесы Красногорова легко пересекают границы». И, наконец, я стараюсь, чтобы боли и проблемы моих персонажей были близки зрителю, чтобы он сопереживал моим героям, отождествлял себя с ними. Про постановку Шекспира современник писал: «Все – и матросы, и лорды – чувствуют себя Гамлетами». Это чувство эмпатии чрезвычайно важно. Высшая похвала для пьесы, когда совершенно незнакомые зрители говорят «это написано про меня».
Как Вы продвигаете свои пьесы в театры?
Практически никак. Я помещаю готовую пьесу на свой сайт, сообщаю об этом в соцсетях и забываю о ней. Если кто-нибудь ее там находит, и она ему нравится, ко мне обращаются с просьбой о постановке. Похоже на бутылку с запиской, брошенную в океан. Иногда эту бутылку вылавливают через десятки лет, а то вообще не находят. Вообще говоря, процесс попадания пьесы на сцену очень сложен, хаотичен и зависит от многих случайных факторов. И это очень жаль. Ведь критики пьес не читают, потому что, если пьеса ставится, так ее можно посмотреть, а если не ставится, то ее вообще незачем читать: ведь она не является частью театральной жизни. Завлитам (если такой пост еще случайно сохранился в драматическом театре и не сменен балетмейстером) справляться с потоком пьес тоже нет ни времени, ни возможности, даже если у них есть на это желание. Их загружают другой, не свойственной им работой. Поэтому рассчитывать на открытие, пропаганду, критический разбор, рекомендации не поставленной пьесы невозможно. Обнаружению ее и постановке может помочь только случай и везение. Как сказал Цицерон, «vitam regit fortuna, non sapientia» – «жизнью управляет везение, а не мудрость».
Проводится ли читка пьесы перед публикацией?
По-моему, эта традиция отмерла. В «бумажную» эпоху, когда рукопись пьесы существовала лишь в нескольких экземплярах, и массовый доступ к ней был затруднен, читки пьес для друзей, коллег, актеров были обычным делом. Сейчас каждый желающий может получить пьесу из интернета или по почте.
Приходится редактировать текст после премьеры?
Иногда. И удачные, и неудачные постановки, верные и неверные трактовки побуждают вносить в пьесы некоторые коррективы или писать к ним пояснения. Еще полезнее присутствие автора на репетициях, но, к сожалению, теперь это практикуется крайне редко. Драматург оттачивает свое мастерство на взаимодействии с театрами и зрителями, и отсутствие такого взаимодействия наносит ущерб и авторам, и самим театрам.
Большинство ваших пьес переведено на десятки иностранных языков. Как зарубежные театры находят ваши пьесы?
Точно так же, как российские. Натыкаются случайно в интернете. На ту самую бутылку, брошенную в океан. Меня самого удивляет, когда я вдруг получаю письма от режиссеров и переводчиков из Монголии, Турции, Индии и т.д.
В ваших пьесах минимум ремарок, но прилагается пожелание автора к постановщикам. А как насчет диалога с режиссерами в процессе работы над спектаклем?
Ремарки – интересный и важный элемент языка драмы. Я даже посвятил им большой раздел в своей книге о драматургии. Действительно, я пользуюсь минимумом ремарок, потому что считаю: все нужное лучше выражать через диалог, через текст, который звучит и который единственно слышат зрители. Что касается творческих контактов между драматургами и режиссерами, то они доведены до абсурда. Абсурд заключается в том, что этих контактов нет. Театр (продюсер), заключив с автором договор, считает, что отношения с ним на этом закончены. Режиссеры обычно этого договора даже не видят и потому не знают, какие обязательства он на них налагает. Понятия об этике отношений, об уважении к автору и его работе, об уважении к пьесе как произведению литературы тоже уходят в прошлое. Режиссеры никогда (исключения подтверждают правило) не связываются с автором, не советуются с ним, не интересуются его видением пьесы хотя бы из вежливости или из любопытства. Они не только не зовут автора на репетиции, но категорически возражают против его присутствия. Они не любят, когда авторы, выражаясь словами А. Ширвиндта, «путаются под их творческими ногами». Я же считаю, что в тандеме драматург-режиссер самое важное – это взаимопонимание и сотрудничество.
Приходилось из-за конфликта с режиссером останавливать проект?
Бывало, но редко. Во-первых, чтобы с режиссером был конфликт, надо сначала иметь с ним контакты, чего почти никогда не бывает. Конфликты возникают иногда и по поводу интерпретации пьес, и по поводу участия драматургов в театральном процессе, и по правовым и этическим вопросам. В этих спорах силы неравны. Театр является крупным учреждением, на стороне которого большая группа людей, штаты, бюджет, пресса. А драматург — это по определению одиночка. Он ничем не руководит, у него нет почетных званий и наград, он не раздает интервью, не светится по телевизору, не получает субсидий. В спорах он обречен на поражение. Но, самое главное, драматургам и театрам лучше не спорить, а сотрудничать. А творческая и этическая сторона этого сотрудничества далека от идеала.
«Я очень люблю театр и поэтому стараюсь теперь ходить туда как можно реже», — эта Ваша фраза станет афоризмом и уйдет в народ. Майя, героиня Вашей пьесы «Три красавицы» заявляет: «Театр стал таков, что в нем стыдно играть». В современном театре, действительно, труба?
Вы ведь сами драматург и прекрасно знаете, что сейчас делается. Может, в силу возраста я стал ворчуном и в своей критике нынешнего театра необъективен. В конце концов, плохие постановки были всегда. Помните, что писал Станиславский: «Меня, как и всякого режиссера, можно удивить хорошим исполнением, плохим же удивить невозможно. Слишком оно стало обычным». Дело не в том, что режиссеры вдруг все стали бездарными. Вовсе нет. Проблема в том, что стерлись веками принятые критерии и ориентиры оценки творчества: глубина замысла, качество литературной основы, игра актеров, эмоциональный отклик зала. Спектакль по Чехову лишен чеховской эстетики? Ну и что, зато постановка «нетрадиционная». Актеры бубнят что-то невнятное? Они просто «не скованы текстом» и «творят прямо на сцене», да и вообще визуальный ряд важнее каких-то там «букв». Классические персонажи щеголяют в майках и тельняшках? Это «современная интерпретация». Финал пьесы не тот, что у автора, да и вся пьеса не та? Потому что «такова трактовка режиссера». Говорить же о том, что спектакль плох или хорош, «непрофессионально». Просто у каждого свое видение. Подобный культ абсолютной индивидуальности разрушает общие, базовые критерии оценки театра и драматургии — те самые ориентиры, что веками опирались на глубинные законы искусства.
Существуют ли универсальные правила, применимые к бесконечно разным пьесам и спектаклям?
Мне кажется, да. Поясню на примере архитектуры. Более двух тысяч лет назад римский архитектор Витрувий сформулировал ее главные законы в знаменитой триаде: «прочность, польза, красота». Эта формула универсальна для любого стиля — от ренессанса и барокко до модерна и конструктивизма. Конечно, можно объявить себя свободным от условностей новатором и возводить здания, лишенные и прочности, и пользы, и красоты, зато «нетрадиционные». Вот только совершенно ясно, к чему мы придем при нарушении базовых основ своего дела. Это стремление к «новизне» любой ценой, кажется, модно сейчас во всем мире. Вот что пишет Ноам Хомский, профессор Массачусетского технологического института: (США) в работе «10 способов управления массами»: «…Способ №7. ДЕРЖАТЬ ЛЮДЕЙ В НЕВЕЖЕСТВЕ, КУЛЬТИВИРУЯ ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ. …К этому относится и пропаганда так называемого «современного искусства», представляющего собой кичливость посредственностей, претендующих на известность, но не способных отразить реальность через те произведения искусства, которые не требуют подробного объяснения и агитации за их «гениальность». Те же, кто не признает новодел, объявляются отсталыми и тупыми, и их мнение широкой огласке не подлежит».
Почему публикация о премьере на странице ВК или ФБ собирает восемь лайков и три комментария, а фотка с подписью: «Не побрился», «В хорошем настроении» или «Я отдыхаю» — сотни?
Меня самого это удивляет. Вернее, уже перестало удивлять. Когда-то я поместил в ФБ статью «Интерпретация драматургии» (призванную, как мне казалось, побудить драматургов и режиссеров к размышлениям о некоторых важных сторонах нашей профессии). Статья получила 20 лайков. Спустя несколько дней я поместил сообщение о том, как собираю клюкву. Оно получило 150 лайков. Вывод: наше театральное сообщество больше интересуется клюквой, чем театром. Видимо, в наш деловой век людям некогда интересоваться чем-либо серьезным и прямо тебя не касающимся.
В ваших пьесах я не встретил ни одного нецензурного выражения. Как вы относитесь к нецензурной лексике и юмору «ниже пояса» на сцене?
Я считаю для себя непечатную лексику в драме недопустимой. Это внушает мне глубокое отвращение. Известный американский специалист в сценарном и драматическом искусстве Роберт Макки пишет: «Певцы бессобытийности часто скрывают свое неумение за избыточностью языка. Сквернословие — самый популярный выбор. Им кажется, что крепкие выражения, вставленные в еле теплящийся диалог, повысят его драматическую температуру». Драматургам следует противостоять столь распространенному сейчас подвальному реализму. Да и публика уже давно не понимает, зачем ей идти в театр и платить деньги за «…твою мать», если в России есть безграничные возможности слушать мат бесплатно.
«Жизнь грустна, зато пенсия смешная», — звучит в устах персонажа вашей пьесы. Может ли современный драматург «жить с авторских»?
В театральном деле только шоумены и суперзвезды могут рассчитывать на пристойные гонорары, драматурги же никогда. Правда, Юджину О’Нилу постановка одной из пьес (не самой у него лучшей) принесла в 1925 году около 500 тысяч долларов, что равнозначно теперь примерно восьми миллионам (а, может, и более). Но эти времена канули в Лету, да и не все драматурги нобелевские лауреаты. Я думаю, в нашей огромной стране едва ли найдется десяток драматургов, способных жить на одни только гонорары.
В книге «Теория драмы» вы целую главу посвятили авторскому праву и вариантам его нарушения. С чем пришлось столкнуться лично вам?
Главным образом, с переделками и изменениями пьес и небрежным и неряшливым отношением режиссеров и актеров к тексту, что является прямым нарушением Гражданского кодекса. Впрочем, как писал бессмертный Салтыков-Щедрин: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». Кстати, упомянутой Вами книгой я горжусь больше, чем любой моей пьесой.
Что ждет русскоязычные театры дальнего зарубежья?
Пока русскоязычное зарубежье не ассимилируется, русский театр будет там жить. Так что лет на двадцать еще можно надеяться. Как мне кажется, в отличие, например, от китайцев или итальянцев, эмигранты из России не стремятся создать свою устойчивую общину, а, скорее, хотят раствориться в общей массе.
Нередко, облитые грязью спектакли собирают полные залы, а обласканные критикой – камерные площадки на двадцать мест. Прилетает ли вам от критиков?
Я не тусовщик. Не бываю на премьерах, прогонах, на театральных конференциях и юбилеях. Сижу дома, живу сугубо частной жизнью. Лично не знаком почти ни с одним критиком и нахожусь как бы в стороне. Поэтому от критиков мне не влетает. Они меня просто не знают. Рецензий на спектакли по моим пьесам много, но они посвящены именно спектаклям, а не пьесам. Имя автора в них, как теперь водится, иногда даже не упоминается.
Вы читаете пьесы других авторов?
Да, очень много. На разных языках. Классиков и современников, отечественных и зарубежных. Мои любимые драматурги – Шекспир, Лопе де Вега, Корнель и Гоголь (как видите, друг на друга совершенно не похожие). Недавно я создал небольшую дистанционную «Школу драматургии», и занятия с ее участниками меня увлекают. Жалко унести с собой полувековой опыт драматурга и исследователя драмы, не передав хотя бы его частицу другим.
Кто из современных драматургов достоин внимания?
Понимаете, если я назову имена нескольких авторов, которых считаю хорошими, то, по меньшей мере, человек тридцать смертельно обидятся, что их имена не названы. Как писал Мольер: «Нам, сочинителям, надлежит отзываться друг о друге с величайшей осторожностью». Скажу только, что хорошие драматурги есть, и их немало.
Вы опубликовали не так давно неожиданную для Ваших читателей и зрителей книгу – «ПРИРОДА-ЧЕЛОВЕК-ПЕЙЗАЖ.» Чем вызвано обращение к столь далекой от вас теме?
Тема не столь уж для меня далека. Искусство всегда было в кругу моих интересов, составляло часть моей жизни. Моя библиотека насчитывает сотни книг и альбомов по искусству. В какой стране я ни бываю, везде долгие часы провожу в музеях. Я много размышлял об искусстве, стремясь постичь его глубинные основы. Привычка к научной работе помогла привести эти размышления в последовательную систему, а писательский опыт – изложить их достаточно занимательно. В результате родилась эта книга. В ней исследуется внутренний смысл пейзажной живописи, ее «подтекст», ее истинное содержание, ее духовная наполненность, ее сложная и неразрывная связь со своей эпохой и внутренним миром человека. Я рад, что ее высоко оценили и специалисты, и простые читатели.
Почему из всех жанров живописи Вы выбрали именно пейзаж?
Должно быть, потому, что я люблю природу во всех ее проявлениях. Я бывал и на Байкале, и на Соловках, и в горах Альп, Алтая и Кавказа, и на Курильских островах, поднимался на вулканы Италии и Камчатки, посетил десятки стран… Мои любимые занятия – выращивать цветы, бродить по лесу, собирать грибы. Что может быть лучше? Кроме того, как оказалось, пейзажное искусство заставляет задуматься вообще о смысле жизни.
Героиня вашей пьесы «Встреча с актрисой» в финале обращается к зрителю: «А теперь идите домой и не повторяйте моих ошибок. Когда придете, сядьте и спокойно поговорите, сердечно обсудите свои проблемы, если они у вас есть, а они у вас наверняка есть. Так не накапливайте их, поговорите! Потом улыбнитесь, обнимите друг друга, выпейте по рюмке коньяку и будьте счастливы». А что скажете зрителю вы?
То же самое.
Беседу вел Леон Агулянский

Добавить комментарий